Главная » 2018 » Апрель » 18 » Неизвестный Райкин
15:56
Неизвестный Райкин
Неизвестный Райкин.

В этом году исполнилось 95 лет со дня рождения великого артиста
Аркадия Исааковича Райкина.

Думаю, не требует доказательств утверждение, что сегодня нет ему на
эстраде равных и трудно предугадать, появится ли вообще когда-нибудь.

Именно поэтому каждое слово правды, сказанное об Аркадии Исааковиче,
так важно и нужно, особенно, если оно сказано близкими. Екатерина
Аркадьевна Райкина, дочь Аркадия Исааковича, известная актриса театра
и кино, любезно согласилась встретиться со мной.. «Знаете, — сказала
она, — я никогда не отказываюсь от предложений рассказать об отце,
потому что думаю, чем больше будет написано, тем дольше сохранится
память о нем.

Многие ведь вещи уходят, о некоторых знаем только мы, его дети — я и
мой брат Константин Райкин.

Я попросила Екатерину Аркадьевну поделиться воспоминаниями об
атмосфере в семье, об отношениях между отцом и матерью, которая много
лет играла в его театре, о фактах их жизни, которые, может быть, не
очень известны широкой публике…

О детстве

Мною практически не занимались, потому что родители почти всегда были
на гастролях, а я оставалась с бабушкой, папиной мамой. У нас была
большая коммуналка на Греческом проспекте. Наших — две комнаты, а
всего там было то ли 12 комнат и 6 семей, то ли 12 семей и 24 комнаты
— теперь уже точно не помню. Это была не квартира, а целое
государство.

Громадные барские хоромы, громадный круглый холл при входе, 4 колонны.
По коридорам, словно по улицам, ездили дети на велосипедах. Училась я
довольно хорошо и к тому же ходила во все кружки, которые были только
возможны: коньки, лыжи, плаванье, драмкружок — все было мое! Еще я
посещала зоологический кружок — по ночам высиживала какие-то яйца, и
это казалось очень важным. И, конечно же, обожала кино. Не пропускала
ни один фильм, причем любила ходить одна..

В театр нас водили, но только в детский, к Брянцеву.

Я очень много читала, причем иногда даже то, что мне еще явно не
полагалось, — Золя, Мопассана. Но никого абсолютно не волновал вопрос:
«А что это она, собственно, там читает на диване?» Родителей никогда в
школу не вызывали.

Мало того: я сама себе подписывала дневник. Самое большое счастье
было, когда мама с папой приезжали домой.

Но они мало интересовались моей жизнью. Помню, даже такой папин
разговор по телефону: «Алло? Да, спасибо, приехали.

Ну, месяца два побудем. Потом поедем в Москву месяца на полтора,
потом, наверное, отдыхать где-нибудь на месяц.

Потом опять по стране. Катенька? Да, вот она, сидит, ну, конечно, уже
большая. В каком классе? — Тут он закрыл трубку ладонью: «Ты в каком
классе?» — «В пятом, папа, в пятом» — Ну, она уже в пятом. Как она
учится? — Снова вопрос ко мне: «Как ты учишься?» — «На пятерки и
четверки» — И в трубку: «Хорошистка она!»

Меня назвали в честь бабушки Екатерины Романовны Бродской, а Котеньку
назвали очень смешно. Помню, когда мама была беременная, она все время
ходила, перебирала имена и говорила: «Мне хочется назвать его
Лаврентий, чтобы был Лавруша, Лаврушка». Папа при упоминании этого
имени вздрагивал, мама спохватывалась и восклицала: «Ну, конечно,
какой может быть Лаврентий! Он будет Дмитрий, Митюша, Митенька». Они
этот вопрос мусолили очень долго, пока дедушка (мамин отец,
врач-терапевт по специальности, энциклопедически образованный человек,
с большим юмором, обаятельный и добрый), наблюдая за всеми этими
мучениями, ни сказал: «Ну, зачем вы так долго думаете, когда все так
просто решается: назовите его в честь вашего Б-га — Константина
Сергеевича Станиславского». И они назвали его Константином. Было ли
мое детство счастливым?

Помню, папа спрашивал меня: «А ты помнишь дедушку? Как он тебя любил!
У него были огромные руки, он сажал тебя голой попкой себе на ладонь,
гладил по спинке и от счастья чуть не плакал. Неужели ты не помнишь
этого?» А я говорила: «Мне все перебила война». Эти ужасные годы в
Ташкенте, этот голодный кошмар — он затмил все остальные детские
воспоминания. Осенью 41-го, когда началась ленинградская блокада,
родители переехали в Москву, а все остальные родные оставались в
Ленинграде.

Их отец вызволил потом, как только блокада была прорвана. Мы
остановились в гостинице «Москва». Через три недели мама с папой
должны были ехать на фронт с выступлениями, и вопрос о том, куда меня
девать, стоял очень остро. Они постоянно обсуждали это. Неожиданно к
ним в гостинице подошла какая-то незнакомая женщина. Видимо, она
слышала их разговоры (теперь уже трудно сказать, как в точности все
было) и участливо сказала, что им, наверное, трудно с таким маленьким
ребеночком.

Я крутилась тут же..

Женщина рассказала, что она из Ташкента и может забрать меня к себе,
что мне у нее будет тепло и сытно, потому что у нее хороший дом и
фруктовый сад. И мама отдала меня этой абсолютно случайной тетке. А та
очень быстро смекнула, что, заполучив ребенка, получит и продуктовые
посылки от ее знаменитых родителей, и деньги. Продукты были ей крайне
необходимы: в подполе дома скрывались два сына-дезертира, которых
нужно было кормить. Год я прожила в доме этой жуткой женщины. Ко мне
она относилась, как к скотине, нет, хуже: скотину все-таки кормят и
хоть как-то берегут. Из всего того, что присылали родители, — а они
посылали и мед, и консервы и крупы, сахар, — мне не доставалось
ничего. Я ходила по дорогам и собирала упавшие с грузовиков зерна,
копалась в арыках в поисках огрызков. Мои руки и ноги покрылись
ужасной экземой. И я хотела кушать, кушать, кушать. Когда через год за
мной приехала бабушка с папиным братом и сестрой, которые и сами чудом
уцелели в блокаду, они поняли, что еще месяц и меня бы уже не было в
живых.

Когда я стала взрослой, то мне моя тетя передала разговор с моей мамой.

«Ромочка, — спросила она, — скажи, почему ты отдала Катю первой
попавшейся мерзавке? В Ташкенте были писатели и композиторы, был МХАТ,
был еврейский театр Михоэлса. Можно было попросить любого — почему ты
поверила ей?»

И мама сказала с пугающей откровенностью: «Дочка у меня могла быть
еще, а Аркадия я бы потеряла навсегда».

Если бы эту историю мне мама рассказала, когда я была ребенком, я бы,
наверное, не смогла ей этого простить, но я была уже взрослой женщиной
и видела, что значил отец для мамы. Он действительно был для нее всем.

Легенды и мифы

Об отце ходило много разговоров, всяких выдуманных глупостей или
несоответствующих фактам вещей. Ну, например, самая распространенная
легенда была, что он в жизни был мрачным, тяжелым и неулыбчивым
человеком. Это неправда. Он был действительно немногословен и молчалив
и тем, кто видел его на сцене искрящимся и веселым, казалось, что дома
или в

компании он просто скучный. Но он слушал, он впитывал. Ничего не
проходило мимо его ушей, его глаз и сердца.

Все откладывалось, все копилось для сцены. Причем, я уверена, что это
все происходило оттого, что он просто берег себя,

так как он был очень больной человек. Помню, однажды услышала по
телевизору, как кто-то — уж и не помню кто! —

рассказывал гнусную сплетню об отце, которая активно распространялась
в 60-годы. Причем преподносил ее не как легенду,

а как истинную правду! Я имею в виду жуткую историю о том, как Аркадий
Исаакович якобы отправлял в Израиль гроб с телом матери и положил туда
несметное количество драгоценностей и бриллиантов. Впервые эту
небылицу, насколько помню, поведал некий профессиональный лектор на
одном из крупных заводов Ленинграда.

Помните, были такие «лекторы по распространению»: они приезжали на
предприятия и в обеденный перерыв в каком-нибудь огромном зале или
прямо в цеху разъясняли рабочим международное положение в стране или
рассказывали о небывалых достижениях советских людей. Так вот, этот
самый лектор рассказал рабочим эту мерзкую историю. А мораль ее была,
видимо такой: «Будьте бдительны! Потому что внешне вам может казаться,
что этот знаменитый артист «наш человек», но его изнанка может быть
совершенно иной».

Была и другая история, причем отец ужасно не любил о ней вспоминать,
хотя, думаю, она-то как раз и была на самом деле.

Я имею в виду тот самый жуткий выкрик: «Ты жид!» в Киеве в огромном
зале то ли на две, то ли три тысячи мест.

После чего папа не был в Киеве более 10 лет. Для его театра этот город
словно перестал существовать.Они ездили куда угодно, но только не в
Киев. А было вот что: на благотворительном концерте в Фонд Мира, за
который папа не получал ни копейки, он произносил свой известный
монолог: «Ну, скажи, кто я, кто я? Ба-ра-райкин!» — помните? Ну, там
велся рассказ насчет самообслуживания. И кто-то сверху выкрикнул:
«Жид!» Потом, через много лет папу не раз журналисты спрашивали об
этом эпизоде, но он никогда о нем не рассказывал. Думаю, ему было
страшно неприятно об этом говорить. Впрочем, нужно честно сказать, что
это был, пожалуй, единственный публичный антисемитский выпад в его
сторону, хотя письма были.

У меня есть целая папка антисемитских писем, которые шли домой, в
театр или просто: «Райкину, Москва». Мы не давали ему читать, чтобы не
расстраивать. Ну, что там писали? Например: «А почему ты про евреев не
рассказываешь, только русских показываешь». Но таких писем, конечно,
была капля в море прекрасных, восхищенных, благодарных. Люди
жаловались ему как в жилетку: Райкин поймет, он что-нибудь сделает.
Приходила масса писем с темами. Люди так и писали: «Вот вам из жизни»,
или «Вот это было со мной». И Аркадий Исаакович показывал эти письма
своим авторам, и они становились сюжетами миниатюр, скетчей,
монологов. Возвращение к прошлому Конечно же, папа был русским
актером, русскоязычным евреем, который впитал русскую культуру.

Потому что еврейскую культуру у него отняли. Когда-то он учился в
хедере.Мало того: он помнил иврит.

Однажды приехал в Ленинград на гастроли Марсель Марсо. Папа был
совершенно влюблен в него. Он пошел к нему на спектакль и зашел за
кулисы. Через переводчика они как-то поговорили, и папа пригласил его
на свой спектакль. Марсель Марсо пришел, совершенно ошалел от того,
что увидел и влюбился в отца. Папа пригласил его к нам на обед.. Тот
привел весь свой небольшой коллектив. Они сидели за столом и говорили
Бог весть на каком языке: то слово на английском, то на французском —
и вдруг кто-то из них сказал фразу на иврите (вы, конечно, знаете, что
Марсель Марсо еврей?). И тут они зацепились и стали на иврите
говорить.

Вы представляете? К сожалению, меня при этом не было, это мамин
рассказ, потому что я уже была в Москве и в Ленинград приезжала только
на гастроли и на каникулы.

Вообще к концу жизни папа стал очень интересоваться своими
родственниками, своими корнями. Я помню, в конце уже жизни,

это был 85 год, когда вдруг папа получил из Америки письмо на
английском языке с фотографией прелестного, улыбающегося, обаятельного
молодого человека. В письме он сообщил, что его фамилия Райкин, что он
был на каком-то конгрессе юристов в Вашингтоне, где был и советский
представитель. Как обычно, у всех были на груди таблички с фамилиями.
Наш юрист увидел американца с фамилией Райкин, подошел к нему и
сказал, что в Советском Союзе живет его однофамилец, а может, и
родственник — великий артист и самый знаменитый человек страны.
Американец страшно этим заинтересовался, написал отцу письмо, в
котором сообщил, что хочет приехать и познакомиться. И знаете, и в
самом деле приехал и пришел к нам в гости. Наша знакомая, великолепный
синхронист, весь вечер переводила с английского. Оказалось, что мать
американца — из Вильнюса, а отец —

из Полоцка, Белоруссии, откуда происходят папины предки. Конечно же,
он был из нашей родни. И когда папа его увидел,

он заплакал и сказал: «Полное впечатление, что вошел мой молодой
отец». В том году моему папе было уже 74 года,

а в 87 его не стало. И я поняла, что его душа потянулась к еврейским
родственникам, которых, оказывается, было очень много во многих
странах мира.

Отыскалась родня и в Англии, и в Южной Америке, папа был счастлив,
что, оказывается, не все погибли в печах,

не все исчезли и превратились в золу, а сохранился род, сохранилась фамилия...
Категория: Одна баба сказала (новости) | Просмотров: 13 | Добавил: unona | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]